Российский актер Вадим Давыдов о классическом и современном театре

Актеров театра и кино старшего по­ко­ления в России знают многие, кто вырос на их фильмах и спектак­лях. Они были (и остаются, несмотря на то, что кого-то уже нет в живых) носителями особой культуры, особого подхода к профессии. Наблюдая за их игрой, мы уже не думаем, что это игра — ​мы верим их героям, сопереживаем им. Кто приходит на смену старшему поколению? Как сохранить то настоящее и искреннее, что было в старой российской театральной школе, что мы привыкли называть «классикой»? Вопросов много, однозначного ответа на них нет, но можно попробовать осмыслить и понять. Наш сегодняшний собеседник — ​восходящая звезда отечественной сцены, молодой представитель старой русской театральной школы, который ратует за сохранение традиций, за возрождение классики, за душевный разговор со зрителем — ​в пику тому, что сегодня предлагает киноиндустрия в виде одноразовых сиквелов, боевиков, насыщенных спецэфектами, но не смыслом, и реалити-шоу на грани фола. Согласитесь, надо иметь смелость, чтобы следовать своим принципам, в открытую выступать против мейн-стрима, отказываться от неинтересной, поверхностной роли.

У Вадима Давыдова с детства выбора не было: он мечтал стать актером. Случилась эта любовь на спектакле «Аленький цветочек», который поставил его дедушка в театре юного зрителя в Волгограде. Но далось исполнение мечты нелегко. Вадим упорно поступал в театральные вузы несколько лет, обидно «срезаясь» на последних испытаниях. Судьба вознаградила парня из провинции и дала ему в учителя мастеров, наследников школы Станиславского. Сегодня Вадим — ​актер классического русского театра.

Группа крови

— Почему все-таки театр?

— Я с раннего детства чувствовал в театре прилив сил и интуитивно понимал, что именно театр может сформировать меня разносторонним человеком. В теории мы много знаем про то, что пришлось пережить предыдущим поколениям, про войны, про голод, про рабство и другие ужасы, постигшие человечество. Я уверен в том, что человек создан для счастья, и путь к этому заветному счастью всегда непрост. Театр намекает и подсказывает, как обрести радость, как совладать с собой, как выздороветь душой и телом. Театр предлагает посмотреть, подумать и, самое главное, — ​прочувствовать происходящее, он дает зрителям возможность найти созвучие между своей судьбой и судьбой героя или героини, вместе с ними проживая роль. Театр воспевает личность, рассматривает человека под увеличительным стеклом, показывает, какие сокровища скрыты абсолютно в каждом человеке, какой гигантский потенциал заложен в нем. Меня всегда интересовали механизмы вечных конфликтов, которые были во все века, мотивы поступков. Поэтому я выбрал театр. Так сложилось, что в моей семье все шли в ту или иную профессию, чтобы эти конфликты (в том числе внутренние) разобрать, понять, каков же человек, сколько у него страсти, сколько в нем любви или ненависти.

Дед был для меня огромным человеком, он был мастером своего дела. Я видел доброго сильного человека, его же качества я встретил в двух других мастерах, моих учителях — ​Всеволоде Николаевиче Шиловском и Сергее Николаевиче Арцибашеве. У них будто та же группа крови.

Я поступал в столичные театральные ВУЗы несколько лет. В первый раз поехал в Москву, когда мне было 16 лет. Я был никто, без протекции, без денег, просто мальчик из провинции. Я менял речь, манеру поведения — ​все это в маниакальном желании победить всех. И везде мне отказывали. Во время одной из попыток мне даже ясно намекнули, что не стоит стараться, потому что все места уже распределены. Знаете же, что у многих состоятельных родителей или людей из сферы искусства отдать своего ребенка в театральный институт и потом устроить его в театр — ​это своего рода фетиш. И все-таки я поступил во ВГИК, сам. И чтобы доказать всем (и себе), что я тут не просто так, я очень много работал, буквально пахал и во время учебы, и во время работы в театре — ​совмещал актерскую работу с работой оформителя, декоратора и машиниста сцены. Во ВГИКе мы учились сутками.

— Стоило так упираться?

— Стоило. У каждого своя цена. У меня такая. Через моего первого учителя Всеволода Шиловского я пришел к полной гармонии с собой.

Связь времен

— Смелое заявление, люди эту гармонию иногда ищут всю жизнь.

— Но это действительно так. Шиловский примирил меня с самим собой. Для меня он — ​живой классик. Он открывает дверь, а входишь ты сам. Он будет добр с тобой на профессиональном уровне, только если ты фанат этой профессии, в противном случае он воды не выпьет рядом с тобой и руки не подаст. Только под конец учебы Всеволод Николаевич дал мне возможность самому назначить на роли артистов и сделать декорации. Он понял, что я поклонился профессии, что предан ей.

— Откуда у него такое отношение?

— Шиловский является учеником ученика Константина Сергеевича Станиславского. Как режиссер он ставил спектакли со «стариками» МХАТа. Это человек, который чтит и сохраняет традиции великого театрального наследия России. Он фанат своего дела. Глядя на него, невольно хочется учиться у него всему. Этот человек делает каждого студента в десятки раз сильнее во всех отношениях и направлениях. Благодаря ему я получил полноценную профессию, стал умнее, перестал бояться конфликта в делах любой сложности. Сейчас мне 28 лет, и я могу выжить, где угодно, потому что могу собрать спектакль, сыграть его и разобрать.

Актерская профессия похожа на стихотворение Владимира Высоцкого «Вы­сота». Здесь нельзя дать себя смутить ни словом, ни взглядом, ты дол­жен быть идеальным внутренне, должен быть готов к побоищу, иначе тебя свергнут вниз.

персона истории успеха инновации научное развитие культурная жизнь проекты для детей художественная литература

— В ваших словах много пафоса.

— Больше скажу: я — ​трудяга и фанатик своего дела. Обожаю театр, кино, чувство такта, уважаю культуру любой страны, и при этом понимаю, сколько у меня пробелов, над чем мне надо работать.

— В вашем «послужном списке» — ​сплошь роли из классических спектаклей. Вы принципиально не играете в современных постановках?

— Хорошо, что есть и классика, и современный театр — ​для любого зрителя. Но я — ​поклонник классики. Я на ней вырос. С детства читал много разной литературы, которая исследовала душу человека, а это, в первую очередь, была классика. Особенно я полюбил Достоевского. Все это мне очень пригодилось в профессии. Шиловский перед началом обучения дал нам большой список литературы и старых фильмов, и мы должны были знать всех героев, все сюжеты. Так мастер «дообразовывал», расширял нас.

В России с каждым годом в театральных кругах становится все меньше приверженцев истинной, классической, старой русской актерской школы. Вместо этого появляется много современных непонятных постановок, которые не оставляют следа. В кино тоже все больше «попкорновых» фильмов без глубокого сюжета и замысла, — ​просто для развлечения масс. А классика, будь то музыка, литература или театр, — ​это бессмертные понятия.

— Как вы попали в театр «На Покровке» к Сергею Арцибашеву?

— Театры Москвы устраивают просмотры раз в несколько лет, и как раз в год нашего выпуска в театр «На Покровке» был набор. Толпы выпускников искали работу. Мы с женой (ее зовут Анастасия) прошли че­рез сито просмотров. Было четы­ре этапа: я показывал отрывки из дипломных спектаклей, много читал стихов, потом было три тура с режиссерскими заданиями — ​надо было самостоятельно разобрать отрывки, при этом материал всегда был разный, а время на подготовку сцены сокращалось. Так режиссер проверял, насколько человек может работать в форс-мажоре. Мы с женой учились на одном курсе, и, кстати, мы были единственными с нашего курса, кто сразу после учебы нашел работу. Настя больше меня играла, она пахала каждый вечер. В театре «На Покровке» у супруги было огромное количество главных ролей. Офелия в «Гамлете», Софья в «Горе от ума», Уленька в «Мертвых душах»… И нас приняли как пару, ставили в одни спектакли. Отлично вместе работать, это сплошной служебный роман, если доверять друг другу, дружить.

Театр Арцибашева — ​это маленький «Малый театр», там весь репертуар классический. Это, как вы поняли, — ​мое. Что такое классика сегодня? Это стремление восстановить распавшуюся связь времен, когда герои написанных столетия назад книг и пьес становятся нашими современниками. В этих спектаклях все — ​комедийная игра, гротеск, трагедия русского характера. Арцибашев вобрал в себя систему Станиславского и опыт всего мирового театра. Недавно художественный руководитель театра ушел из жизни. Одним классиком стало меньше.

персона истории успеха инновации научное развитие культурная жизнь проекты для детей художественная литература

— Вы хорошо фехтуете и даже ездили на соревнования. Фехтование — ​обязательный предмет в театральных вузах, но многие довольствуются академическими часами, а вы пошли дальше. Зачем?

— Уже на первом занятии со шпагой я понял, что этот предмет требует большой серьезности, полного самоконтроля и дисциплины. Ты должен слушаться педагога, ты его солдат. Ослушаешься — ​отнимут шпагу. Шпага — ​это священный предмет, он напоминает о том, что миллионы человек убивали точно таким же оружием, но и защищали свою жизнь с его помощью. Когда берешь шпагу, ты понимаешь, насколько ты несовершенен, как болят твои ноги и руки, насколько ты с собой не в ладу. Ты влюбляешься в фехтование, начинаешь двигаться удивительным образом, становишься опасен, а это завораживает. Это мое увлечение в институте вылилось в серьезную роль в театре — ​Лаэрта в «Гамлете». Лаэрт немыслим без шпаги, он мастер фехтования. Более того, мне дали поставить в спектакле бой на четверых. В этом спектакле моя жена получила роль Офелии, и уроки фехтования ей тоже пригодились.

Метр над землей

— Вы упомянули о том, что классическая театральная школа все меньше пользуется спросом. Что происходит? Почему привычные нам произведения переделывают на новый лад или действие помещают в другие, современные декорации? Зачем это?

— Без этих современных изысков определенная часть публики в театр не пойдет. Есть такое понятие — ​эпатаж. Надо привлечь внимание любой ценой, чтобы о тебе говорили — ​и неважно, плохо или хорошо. Эпатаж — ​враг литературной и сценографической эстетики. Современные театры что делают? Они берут классический материал (не могу сказать, что они его портят или смотрят на него по-другому) и эксплуатируют то прекрасное, что туда заложено, добавляют вещи, которые некрасивы на фоне этого прекрасного. Конечно, так происходит не всегда, бывает, получаются интересные вещи. Но я видел процентов пять достойных постановок. Все остальное для меня — ​загадка. Например, голые люди в театре. Зачем на сцене обнаженные гениталии?

В модерне люди раздеваются физически, не умея раздеться душевно, открыть самые потаенные уголки своей души.

Чтобы публика шла на одетых высокообразованных людей, играющих классику, артисты должны быть на порядок лучше подготовлены, и на 10 голов выше их должен быть режиссер. Эти творцы — ​режиссеры, артисты, композиторы, художники, причастные к театру, — ​должны быть элитой. А ее всегда мало. И получается, что классика — ​для меньшинства, а не для масс. Зрителю, чтобы прикоснуться к классике, тоже надо изначально быть подготовленным, осведомленным, быть способным к самосовершенствованию. Чем образованнее читатель, зритель, тем тоньше он чувствует. В современном театре эти навыки не так востребованы, но и у этого театра есть свой зритель, и это правильно. Всегда должен быть выбор.

Что меня привлекает в классическом театре? Он основан на тенденциях. Это ювелирная работа — ​наметить тенденцию, но завершить ее не на очевидном. Например, тенденция любви: это искусство — ​завершить действие не на смачном поцелуе, а на расстоянии 20 сантиметров до губ. Если ты подойдешь и схватишь женщину за грудь, ты просто сломаешь историю, тенденцию, ты хам. Вспомните «Ностальгию» Андрея Тарковского: в середине фильма появляется божественная грудь, и мужчина ее так и не взял. В картине ясен ум человека, ум режис­сера, ум исполнителя. Когда не все так очевидно, мы успеваем подумать, почувствовать, понять, к чему это идет.

— Нельзя тотально обвинять модерн в его поверхностности. Есть же у него достоинства.

— Согласен. Например, модерновые танцы смогли вырваться. Они удивительно зрелищные, одухотворенные. Там пластика, там красивое тело, постоянное внутреннее и внешнее движение и неукротимая воля исполнителей. А по поводу театра у многих сомнения, куда он движется, есть ли он вообще.

— В современном российском кино, если обобщить глобально, происходит то же самое?

— От многих коллег по цеху я давно слышу одно и то же: «такой застой!», «такой ужас!».

персона истории успеха инновации научное развитие культурная жизнь проекты для детей художественная литература

— Я сужу сейчас очень субъек­тивно. Один из ярких примеров — ​фильм 2015 года «А зори здесь тихие…». Возможно, потому, что я выросла на фильме Станислава Ростоцкого, снятого в 1972 году, я не смогла смотреть новый фильм. Не увидела я в нем той пронзи­тельности, которая есть в старом фильме. Во-первых, зачем вооб­ще делать ремейк? Во-вторых, ­зачем его делать хуже, чем оригинал?

— Вы хороший пример привели. В фильме «А зори здесь тихие…» надо думать о душе, о девочках, которые идут в бой, потому что их подставили. Но если уже в первых сценах (я говорю о современных «Зорях») актрисе надо сниматься голой в бане, разве она будет думать о душе? Она лишний раз пойдет в спортзал и сделает депиляцию.

Не появляется новой драматургии, а ведь именно она диктует, что делать другим цехам. Почему-то сейчас в России сценаристы не могут написать так, чтобы это хотелось играть, а если вдруг получится хорошо, это не пустят на телеканал. Раз нет новой драматургии — ​появляются ремейки, которые эксплуатируют старую великую драматургию. А эксплуатация — ​это рабство. Прежде всего, в собственных мозгах. В России сейчас застой, несмотря на то, что у нас много талантливых поэтов, художников, кинематографистов, композиторов, артистов.

— У вас есть несколько ролей в сериалах. Стыдно сниматься в сериалах или уже нет?

— Артисты идут на съемки в сериалы для заработка. На мой взгляд, это не искусство. Я мало снимался в сериалах, и больше главной роли в серии я не получал. Но в тех ролях были текст и логика. Неоднократно приходилось отказываться, потому что было плохо написано, было неинтересно. Сериал — ​это гонка. Иногда за 12-часовую смену надо было сняться в семи сценах. Это очень много. Мне очень сложно разговаривать со снимающими сериал. Им не надо твоей школы, не надо глубинного разбора образа. В российских сериалах часто пренебрегают даже причинно-следственной связью. Им надо быстрее, быстрее, быстрее.

Если ты как актер предан чему-то огромному, классике, тебя не возьмут ни в один сериал. Ты просто не подходишь для этой работы: тебе претит лексика, отсутствие глубины, у тебя не получается, ты проваливаешься еще на стадии проб.

Конечно, хорошие сериалы есть, но их очень мало.

Насчет полнометражного кино могу сказать, что есть потрясающие режиссеры, но они снимают раз в несколько лет, к ним сложно попасть, потому что они ищут определенный типаж. Я был на пробах у Чухрая, у Звягинцева. Там приятно находиться, там прекрасно во всех отношениях.

— На что может пойти актер в работе над ролью?

— Например, как Леонардо ди ­Каприо быть готовым умереть и решиться на сто дублей в ледяной воде. Но актеру должно хватить ума и сноровки, чтобы остаться живым. Был ­случай, когда я получил ­у ­Шиловского главную роль как раз в тот момент, когда у меня была тяжелая форма гепатита, к счастью, не заразного. Я был желто-оранже­вого цвета, делал декорации, репе­тировал, выпускал спектакль с температурой 38. В этом плане мастер поверил мне и позволил очень много.

— Широко распространено мнение о том, что русская театральная школа — ​одна из лучших в мире. В чем ее сила?

— В истинном уважении и поклонении искусству. Здесь дисциплина даже не железная, а алмазная. Ты можешь быть гением, рыдать по щелчку режиссера в контексте роли, но если дисциплины нет, ты рано или поздно взорвешься, как на минном поле. Кстати, самые талантливые, как правило, — ​самые расхлябанные, они считают, что у них все и так получится. У нас половину курса выгнали из-за нескольких опозданий и неуважения к профессии. Шиловский сказал: «Ко мне нельзя опаздывать». И это правильно. Не поборешь свои дисциплинарные заморочки — ​никогда никем не станешь, не состоишься. Дисциплина — ​это внутренняя культура. А без культуры человек обречен.

Всеволод Николаевич — ​настоящий артист, и тому же он учил нас: артист должен сохранить свою природу, он должен хорошо пахнуть, хорошо выглядеть, и, даже если он гений, он должен пахать каждый день, потому что он понимает, чего стоит этот луч прожектора. Еще несколько фраз Всеволода Николаевича: «Если не работаешь в профессии больше, чем 12 часов в сутки, ты — ​никто», «Надо очень много работать, и тогда — ​может быть (!) — ​что-нибудь получится». Наш мастер уделял огромное внимание речи, какой она должна быть: без слов-паразитов, идиотизмов, без матов в присутствии женщины. Он учил нас говорить своим голосом, от себя, быть внимательным к деталям, иметь свою точку зрения, слышать партнера не только на площадке, но и за пределами театра.

Сила русского театра, конечно, в школе Станиславского: ты никого не играешь, ты играешь себя в предлагаемых обстоятельствах — ​это и есть начало великого учения. Здесь важно знание: надо понять, кто ты, где ты, чего ты хочешь, не испугаться, погрузиться в обстоятельства, заданные драматургом, при этом остаться собой, включить чутье и логику. Ты должен взять эти обстоятельства всеми своими нервами, кожей, кишками, мозгом. Если разбирать, докапываться до сути, получается истинное произведение искусства. При этом нас учили наступать на горло себе, отказываться от своих низменных интересов, поклоняться своему ремеслу до фанатизма.

Еще одно важное отличие классического театра. Спектакль собран, он уже в репертуаре, он уже идет на зрителя, но при этом проходят постоянные репетиции, спектакль шлифуется, становится объемнее и точнее. Вот этот принцип — ​делать объемнее то, что ты сделал вчера, становиться сильнее себя самого, умнее себя самого — ​основополагающий.

Большие идеи, культура воспроизведения, надежда и красота — ​все это должно быть в театре «метр над землей». Есть такое выражение о настоящем искусстве.

персона истории успеха инновации научное развитие культурная жизнь проекты для детей художественная литература

Досье

Вадим Давыдов

Родился 24 ноября 1987 года. Все детство жил в одном доме с дедушкой Вадимом Ивановичем Давыдовым, заслуженным деятелем РСФСР, театральным актером и режиссером, и бабушкой Ларисой Викторовной Давыдовой, заслуженной артисткой России. Во ВГИКе учился в мастерской народного артиста РСФСР Всеволода Шиловского, представителя старой классической актерской школы Станиславского. Во время учебы сыграл в трех дипломных спектаклях: «Волки и овцы» (Горецкий), «Зойкина квартира» (китаец Херувим), «Эти свободные бабочки» (Дон Бейкер). Одновременно работал над декорациями этих спектаклей. Среди ролей в театре «На Покровке»: «Гамлет» (Лаэрт), «Тартюф» (Валер), «Звездный мальчик» (Ян), «Ревизор» (Мишка), «Арбенин» (игрок), поэтический спектакль «Набат» (главная роль).

Елена Нелинова