персона культурная жизнь современное искусство художественная литература отвлекись Силецкий

Александр Силецкийодин из наиболее ярких и самобытных представителей «Четвёртого поколения» российской фантастики. Его первая публикация состоялась в 1963 году на страницах популярного журнала «Юный техник». К настоящему времени в «багаже» автора более сотни рассказов, семь романов, множество статей и семь изданных книг, а также три победы в международных конкурсах на лучший фантастический рассказ.

Денек выдался на славу.

Воскресное солнце палило нещадно.

Небо — ​без единого облачка — ​из синего стало серым и, казалось, готово было расплавиться и вязкими каплями окропить сухую землю.

Сизое марево дрожало над горизонтом.

Чудный денек! Самый подходящий для воскресенья.

Женщины, как всегда, галдели на базарной площади, обмениваясь сплетнями и щеголяя разными нарядами; мужчины степенно летали над улицей и мало-помалу оседали в сыром прохладном кабачке — ​выпить пива, перекинуться парой слов либо просто тихо посидеть, отдыхая от жары.

И только дети неугомонно носились, то вдруг превращаясь в быстрые ручьи с мостками, то в облака, то в деревца, или бесстыдно растворялись в воздухе, когда собирались устроить какую-нибудь особенную шалость и не хотели, чтобы зоркие глаза мамаш видали их.

Поселковый Старейшина, трижды подпрыгнув — ​в знак высокого своего положения — ​и обернувшись поначалу вепрем, затем — ​смерчем, а потом — ​камнем, процедился в кабак и сел за стол в углу.

— Я вот что вам скажу, приятели, — ​неспешно начал он, отхлебывая зараз полкружки. — ​Дело, как я понимаю, важное и надо обсудить. Сколько нас теперь на этой планете? Сто двадцать человек одних только взрослых. Это большая сила. А кто слышал о нас во Вселенной? Никто, доложу я вам. Разве это справедливо? Ничуть, доложу я вам. Даже обидно. — ​Он замолчал и хлебнул еще, собираясь с мыслями. — ​А ведь Аррет — ​большая и красивая планета. Всегда мы жили в мире и согласии, никого не трогали — ​может, потому никто и не знает нас? Ну так давайте прибьем кого-нибудь, доложу я вам! Удали в нас хоть отбавляй. Уж тут непременно о нас заговорят. Бальзам-то какой для души! Разве я не прав?

Никому прежде в голову такие мысли не приходили.

Но теперь железная логика Старейшины поразила всех — ​и впрямь, досадно получается…

— Конечно! — ​закричали за соседними столами. — ​Надоело прозябать!

— Вот и отлично. — ​Старейшина допил седьмую кружку и поднялся с табурета. — ​Решено: отправляемся славу добывать! Сегодня же начнем сборы.

— Как это? — ​не понял Гопка-Дурак.

— Злость в себе нешуточную распалим, грамотами особыми оснастимся — ​дескать, всё нам дозволено, бедовые мы, каждый вырежет себе по хорошей дубине. Что еще? Пшеницу придется дозреть пораньше, чтоб были свежие калачи на дорогу. Топка-Пивовар нам пива запасет. Жены пусть сошьют котомки — ​путь-то ведь неблизкий, весь свет обшагаем, без котомок никак не обойтись. Да и вид повнушительней выйдет. О нас теперь кругом будут говорить, как бы не осрамиться…

— Верно! — ​подхватили за соседними столами.

— Фимка-Трепач, беги на площадь, сообщи всем удивительную новость! — ​приказал Старейшина. — ​А ты, Зуська-Музыкант, бей в барабан, подымай праведную злость! Пошли, ребята! Час настал!

И все шестьдесят мужчин, старые и молодые, разом встали, высочились из кабака и двинулись по улице маршевым шагом, а Зуська-Музыкант что есть силы лупил в свой древний барабан, и Фимка-Трепач орал, заходясь:

— Женщины и дети! Слушайте Фимку-Трепача! В поход отправляемся! Галактика у наших ног лежит!

— А ну-ка — ​песню! — ​гаркнул Старейшина, шагая впереди колонны.

Солнце, звезды и луна,

Вы подвластны нам сполна!

Весело на душе,

Эх, радостно на душе, да эх-эх-эх!.. — ​грянули шестьдесят мужских глоток.

А с базарной площади, побросав товары, катились женщины, хватали за руки вояк и плакали, убивались: «На кого ж вы нас бросаете? Стойте, окаянные!» — ​а детишки, обретя нормальное свое обличье, прыгали по бокам колонны и вопили, радостные до невозможности.

Зуська-Музыкант колотил самозабвенно в барабан, Фимка-Трепач чесал языком не переставая, и вся процессия торжественно продефилировала по улице два раза — ​от кабака до околицы и назад.

Потом все уморились и снова пошли пиво пить.

— Мы теперь не просто арретинцы, — ​с важным видом разглагольствовал Старейшина, — ​мы теперь во Вселенной — ​самые умные, самые смелые. Пусть-ка кто-нибудь попробует нас не похвалить!.. Так вдарим! Кулак — ​это сила, а коли сила, то и правда. Ясно?

— Ясно! — ​поддержали его за соседними столами, и даже Рюшка-Спорщик не осмелился возразить.

И Аришка-Трус промолчал, видя такое воодушевление, хотя, ох, как хотелось ему поделиться своими опасениями: вдарить — ​оно, конечно, можно и приятно даже, но… как бы чего потом не случилось…

— Что еще важное нужно сделать? — ​задумчиво почесал плешивую макушку Старейшина. — ​Тут ведь и мелочь всякая важна, не упустить бы… Да, вот что! Ну-ка, Гуска-Рисовальщик, тащи сюда краски да кисти! Вот тебе стена — ​увековечь на ней наш поход, да так, чтобы потомки, глядючи, содрогались и перед нашими доблестями почтением преисполнялись. Пока целы, и сами взбодримся немного.

— Ладно, — ​сказал Гуска-Рисовальщик и встал из-за стола, подперев затылком потолок.

Гуску все село знало, от мала до велика.

Художник он был и впрямь первостатейный — ​другого такого на всем белом свете не сыскать.

Достаточно ему было взять кусочек угля или кисти с красками и нарисовать что-либо, как тотчас его рисунки оживали и сходили с бумаги в этот мир, наполняя его всякими премудростями и чудесами.

Собака, дерево, облако, река — ​все оживало у Гуски, и все он мог, умело поработав ластиком и красками, незаметно обратить друг в друга.

Целый час трудился Гуска, разрисовывая стену.

И вышла удивительная панорама.

Двигались на ней арретинцы с триумфом по городам и весям, шли довольные и решительные, полные бедового задора, а кругом все трепетали, млели и с упоением кидали шапки вверх, оглашая воздух воплями: «Славься, Аррет! Ай да люди в той стране живут — ​других таких не было и впредь нигде не будет!» — ​и много разных похвал раздавалось вокруг, а смелые арретинцы непреклонно шагали вперед, били в морду нерасторопным, и счастливы были все.

— Вот, — ​произнес Старейшина, — ​вот то, что надо. Это я и называю правдой.

Тут все зашумели, повскакали с мест, Зуська-Музыкант забил снова в свой барабан, и шестьдесят мужчин, старых и молодых, явились в знойный полдень на базарную площадь, и Фимка-Трепач хмельно заорал:

— Женщины и дети! Сей же час мы к славе идем! Ступайте домой — ​собирайте нас в дорогу!

Выстроились мужчины в колонну и с гиканьем прошагали на радости не два, а четыре раза — ​от кабака до околицы и назад, и опять…

И снова пели замечательную песню.

Женщины, побросав товары, как и раньше, убивались, волосы рвали на себе и мужей проклинали, а детишки от восторга вмиг все сделались невидимыми, и никто уже не знает, какими шалостями они тешили себя.

Потом все уморились и вновь пошли пиво пить.

Сидели долго и на картину глядели да проникались верой в силы свои, но наконец не выдержали, дружно повскакали и тут уж полетели прямехонько домой — ​готовиться к вселенскому признанию.

К вечеру, когда спала жара, тронулись они в путь.

Впереди шагали таранные молодцы с дубинами на плечах да камнями за пазухой, позади шли те, у кого злобный зуд в кулаках еще только разгорался, и уж замыкали строй двое, что усилием мысли катили перед собой тачку, наполненную всякими бараньими ножками, окороками, пивом да толстыми одеялами — ​на случай лютых холодов.

— Гей, приятели, не церемоньтесь! — ​покрикивал время от времени Старейшина. — ​Поддайте-ка хорошенько!

И уж арретинцы поддавали от души, швыряя к небу каменюки, выдирая с корнем кустики и травы, ломая столетние деревья, избивая птах и зверей.

Травы и деревья, понятное дело, молчали, пригорки тяжко содрогались, пищали да скулили твари земные и небесные — ​и только, никакого славословия не раздавалось, шапок вверх никто не бросал, и признания свершенных доблестей арретинцы не слыхали.

Это злило их необыкновенно, и они, распаляясь, разносили в щепы всё вокруг, мордовали мир с лютостью бесподобной — ​шаг за шагом, каждую пядь земли.

И, миновав лесок, явились они на самый край света, и лбами уперлись в небесную твердь.

— Стой! — ​скомандовал Старейшина. — ​Дальше не пойдем! Привал!

— Вот — ​не вовремя подвернулась!.. — ​топнул ногой разгоряченный ратными успехами Шпутька-Боксер. — ​Стоит здесь, понимаете ли!.. Кто она такая, чтобы не пущать нас дальше? Подумаешь, твердь!.. Дави ее, ребята!

— Погоди-погоди, — ​остановил его Старейшина. — ​Нахрапом-то — ​негоже. Все-таки небеса… Как ни крути, материал тонкий, поди, хрупкий…

— Да чего там! — ​закричали все, полные недюжинного воодушевления. — ​Дрянь всякая на пути станет, а мы — ​жалеть?! Разнести к чертовой матери!

Но, как ни долбили они твердь, как ни швыряли в нее камнями да дубинами, никакой, даже самой захудалой трещинки не получилось.

— Не дается, — ​вздохнул устало Старейшина. — ​Не пройти ее, видно. Ну да ведь — ​на низком уровне работали, у основания, можно сказать! Слушай, Гуска, вот тебе приказ: рисуй немедля лестницу на небо!

Гуска вытащил из кармана уголек и быстро — ​раз-раз! — ​начертил на небесной тверди ступеньки.

Взбежали по ним арретинцы и принялись звезды хватать.

Каждую пороли хорошенько, об колено тюкали и вешали на место.

Гуска незаметно подрисовывал новые — ​и они заодно шли в дело.

А потом поймали Луну и пробуравили на ней дырки всякие, обломали ей дубинами бока, а Тимка-Летун под горизонт за Солнцем нырнул, выволок его и всего оплевал, так что пятен на Солнце осталось видимо-невидимо.

После этого все спустились обратно на землю и отдубасили усердно небесную твердь — ​звезды так и зазвенели, а Луна и Солнце, сойдя со своих траекторий, столкнулись, разлетелись и сгинули с глаз долой.

Тогда арретинцы расстелили одеяла, развели костер и устроили пир в честь уходящего воскресенья.

Ели, пили и рассказывали умные скабрёзные анекдоты.

Затем погорланили разные песни, какие кто знал, и вновь от души попинали небесную твердь.

Тут-то и случилось невероятное, такое, о чем никто и не помышлял.

Вдруг то ли кулак какой чудовищный из тверди народился, то ли бесшабашный смерч под куполом прошел, но — ​всё одно: что-то невиданное и неслыханное так арретинцам двинуло под зад, таких оплеух надавало, что Старейшина пал мигом ничком, чуть с жизнью не распростясь, Аришка-Трус, который было осмелел совсем, поскольку и сам на Луне изрядную зазубрину оставил, пробежал, объятый ужасом, на четвереньках тридцать три и три десятых метра, а все остальные, хором взвыв, зажмурились и оцепенели.

— Ишь как… — ​сказал Старейшина, с трудом вставая.

И в ту же секунду сила неистовая вновь прошлась, будто играючи, по загривкам, задам и носам арретинцев, отчего бедняги, даже пикнуть не успев, кубарем промчались до самой деревни, ободрав бока о каменистые холмы и колючие кустарники, и распластались наконец — ​под громкие причитания жен и вопли перепуганных детишек — ​посередь самой базарной площади, что напротив кабака.

— Ишь ведь как… — ​повторил Старейшина, едва дух переводя. — ​И нас вздули… Что же ты, Гуска, на картине про это — ​ничего?..

— В правоту нашу верил, — ​вздохнул Гуска-Рисовальщик. — ​Правдолюб я большой, реалист.

— В правоту… — ​кивнул уныло Старейшина, и вдруг лицо его разом просветлело. — ​Ах, глупцы мы все, бараньи головы! — ​сообщил он вдохновенно. — ​Ну, конечно же, мы правы были! Отлупили нас — ​вот и вниманье! Без вниманья — ​какой мордобой? Теперь, небось, на каждом углу будут нас поминать!

Никому из арретинцев в голову такая шальная мысль не приходила.

Однако железная логика Старейшины поразила всех: и вправду ведь — ​отрадно получается…

Тогда все повскакали с земли, взвились дружно в воздух, хохоча и охая одновременно, а Зуська-Музыкант забил в барабан, и Фимка-Трепач заорал, заходясь:

— Женщины и дети! Слушайте Фимку-Трепача! Исколотили мы Вселенную — ​и нам досталось! Хорошо-то как! Заметили нас, значит, не обошли стороной! Не упустили мы своего дня. И впредь, и впредь!..

1989 г.

Александр Силецкий